Читать бесплатно книгу Зарубки на сердце (Последнее московское интервью) - Рыбаков Анатолий

Об этом узнали только после "Детей Арбата". И о здоровье - так же. Хотя на вид все хорошо, но не известно Не будем об этом. Во всяком случае, закончив "Прах и пепел", я надеялся, что судьбой мне будет отпущено, по крайней мере, еще пара лет. И передо мной встал вопрос: И я решил - напишу свою жизнь. А если судьба еще расщедрится и продлит мой срок на земле, тогда примусь за роман. Его можно оборвать, можно оставить недописанным. Не допив до дна бокала полного вина". Героям моих книг я, не скупясь, раздавал факты, моменты, коллизии своего, можно сказать, полагаю, непростого пути. А написано в общем немало. И почти все книги относятся к той или иной трилогии. Между прочим, все не бросовое чтение. Но, конечно, арбатская трилогия - главный труд моей жизни. Это и критика отмечает, а Липкин в той самой статье в "Знамени" поставил "Детей Арбата" в такой ряд И не только в ряд, - извините, ради Бога, что перебиваю, - но и что очень существенно - в контекст времени: Сила человечности оказалась сильнее дьявольской мощи большевизма. Так решил Тот, Кто создал человека". Еще раз прошу извинения, что перебила. Но, кстати, вы почему-то, в отличие от Липкина, не назвали "Тяжелый песок" - он, правда, вне трилогий, но, по-моему, "томов премногих тяжелей". Для меня, во всяком случае, он не только прорыв в еврейскую тему, хотя прежде всего именно это важно, конечно. Но какая история любви, какие герои, какая трагическая судьба и какое мастерское художественное письмо автора! Дорогого стоят и эпиграф из книги "Бытия": И такое молвлено в нашей печати в м! Сейчас выходит много мемуаров, встречаются воспоминания известных писателей еврейского происхождения. Читаешь и не понимаешь: Ни слова о своем еврействе, даже фамилию отца не называет, совсем память у бедного отшибло. И если он сделался когда-то из Рабиновича Ивановым, то теперь с гордостью сообщает в мемуарах: Такому писателю я не верю, ни одному его слову. Знакомый Долженко выписал "Дружбу народов". Несколько лет они в своем городе не получали ни одной русской книги, ни одного русского журнала. Только недавно понемногу стало что-то появляться. Начал этот подписчик читать "Роман-воспоминание", натолкнулся на фамилию Долженко и принес ему журнал. Этот номер ходит по рукам по всему городу. Отзывы на "Роман-воспоминание" не сыплются, как в конце восьмидесятых, когда на "Дружбу народов" с "Детьми Арбата" в библиотеках становились в длинную очередь. Письма не приходят почтовыми вагонами. Я профессиональный писатель и чувствую, как воспринимается моя книга. Она была принята читателем. Была пресса - хорошая. При том, что в некоторых кругах, близких к властям, так скажем, отношение негативное.

Потому что я критикую происходящее в стране. Вы впервые предстали как публицист - вас не знали в этой роли, - к тому же публицист пламенный, не скрывающий свои политические пристрастия, свою печаль, свой гнев. Да, я отношусь отрицательно к гайдаровско-чубайсовским реформам, к тому, как они проводятся. Меня никто не может упрекнуть в том, что я за старую советскую систему. Удар, который нанесли "Дети Арбата", вся трилогия, - не знаю, кто еще в литературе нанес такой удар именно по этой бесчеловечной сталинской системе. Я хотел, чтобы она была заменена другой социальной системой, при которой на деле были бы соблюдены интересы народа, где была бы социальная справедливость и социальная защита. Путь дикого коррумпированного капитализма, по которому двинули страну, он вообще античеловечный. Это не путь для России. Россия никогда его не примет. Этот путь, эта политика на руку только противникам демократии. Он оказался не лидер. Вот в чем его беда. А лидерские замашки Ельцина не соответствуют его личностным данным. Сейчас - уже почти пятнадцать "перестроечных" лет - и ничего власть предержащие сделать не могут. Поэтому я критически отношусь к сегодняшнему руководству, не скрывал этого в книге и не скрываю в публицистических выступлениях. Перед тем как отправиться к вам, я еще раз полистала "Роман-воспоминание" и вроде бы нашла ответ на вопрос: Из них я остался один - самый долголетний здесь житель Переделкино навсегда сохранится в памяти России - здесь жили ее писатели, их ломали, угнетали, высылали, расстреливали, и все равно они были. Они ничего не могли изменить. И может ли что-то изменить литература? В стране Пушкина и Толстого появился Сталин, в стране Гете и Шиллера возник Гитлер. Однако, не будь Пушкина и Толстого, Гете и Шиллера, человечество бы совсем одичало.

зарубки на сердце рыбаков

И без писателей, живших и творивших в невыносимых условиях, одичала бы и наша страна. И то, что знаю я об этой литературе, о людях, ее творивших, я должен рассказать, рассказать, как жил и работал писатель в моем времени, в XX веке, самом кровавом в истории человечества Пусть ваша книга не просто автобиографические записки, а именно роман-воспоминание, но все же в основе мемуары, и заново пройден весь жизненный путь, писательский, человеческий. Когда я сел писать "Роман-воспоминание", мне было Можно бодриться сколько угодно. Да, я чувствую, что еще работоспособен, и когда умру - не знаю, но знаю, что мне осталось меньше, чем я прожил. Между прочим, я ведь инвалид войны первой группы. Отмороженные легкие на фронтовом снегу в лютые морозы? Я пенсию получаю как инвалид войны, настоящий, контуженный. Так что я не вечен. Но о своих болячках никогда никому не говорил.

зарубки на сердце рыбаков

Как никогда никому не говорил, что сидел, был в ссылке. Об этом узнали только после "Детей Арбата". Мало того, что люди стояли терпеливо, чтобы купить новую книгу, в руках у многих были прежние ваши издания, так что вам пришлось надписывать их тоже. Глядя на этих сегодняшних ваших читателей, я невольно вспомнила об огромных бумажных мешках писем, которые регулярно доставлялись в редакцию "Литгазеты", где я тогда работала, после выхода в свет "Детей Арбата". Представляю, сколько их было в "Дружбе народов", поднявшей в результате публикации романа свой тираж до полутора миллионов, какие пачки приносили вам домой. Шквал откликов, оценки полярно острые, страстные. Нашлись и желающие "принять меры". Бдительная ленинградка - никогда не забуду - сообщила в "Литгазету", что своими мыслями об этом "шедевре" она поделится с КГБ. Делились, видимо, и без предупреждения. А наша с вами беседа о романе и его почте сразу же вызвала новый огромный прилив писем, - помню, их чуть ли не тысяча пришла. А сейчас, десять лет спустя, есть ли отклики на "Роман-воспоминание"? Сейчас, сама знаешь, с серьезной литературой обстоит иначе: И естественно, что роман на столь жгучую тему имел колоссальную почту. Есть писатели, которые считают: Я не такой автор. Мне хочется иметь читателя, и я строю свои произведения так, чтобы в них была внутренняя тяга: Чтобы читатель, сопереживая, сам включался в творческий процесс, становился собеседником автора. Я помню, вы рассказывали, что отклики на "Детей Арбата" оказались хорошим подспорьем для дальнейшей работы. Шесть тысяч писем от бывших репрессированных, детей и внуков "врагов народа", работников правоохранительных органов, военных Потрясающие биографии, совершенно невероятные ситуации, реалии жизни, быта, политики тех лет. В "Страхе", втором романе трилогии, вы говорили, использован ряд приведенных в письмах сведений, эпизодов, а иногда и судеб - например, официантка Люда. Все это привязано, разумеется, к персонажам, вмонтировано в сюжет, трансформировано, как того требуют законы жанра. Причем использована пока лишь малая доля писем. А вообще - об этом мы тоже как-то с вами говорили, - если бы из эпистолярного самотека составить документальную книгу, она стала бы уникальным свидетельством того страшного, трагического времени. Книга действительно могла бы быть уникальной. Что же касается "Романа-воспоминания", то он издан в "Вагриусе" тиражом 20 тысяч экземпляров, по сегодняшним меркам это совсем не мало, разошелся мгновенно и будет допечатываться. Но прежде он ведь публиковался еще в журнале "Дружба народов", в нескольких номерах. Так что тот общественный, читательский резонанс и сегодняшний отклик - вещи несравнимые, несопоставимые. И вместе с тем я знаю, что книга не прошла мимо читательской публики, она замечена, хотя я не организовывал новомодных презентаций и пышных фуршетов.

Скажу, что мне пришлось купить двести экземпляров для тех моих постоянных читателей, кто прислал письма-сожаления: А у меня, несмотря на почтовые расходы, как видишь, целая пачка откликов. И среди тех, кто делится своими впечатлениями - полная неожиданность! Это история моего поколения. Я родился в году.

  • Крепежи на лодку
  • Список самых уловистых воблеров
  • Какая лучше наживка на карпа видео
  • Н новгород катера лодки купить
  • Мне казалось, что моего поколения уже нет, что оно все выбито - или в сталинских тюрьмах и лагерях, или на войне с гитлеровским фашизмом. Но выяснилось, что кто-то, к счастью, жив и даже книжки еще почитывает. Хотя на вид все хорошо, но не известно Не будем об этом. И передо мной встал вопрос: И я решил — напишу свою жизнь. А если судьба еще расщедрится и продлит мой срок на земле, тогда примусь за роман.

    Рыбаков Анатолий - Зарубки на сердце (Последнее московское интервью)

    Его можно оборвать, можно оставить недописанным. Героям моих книг я, не скупясь, раздавал факты, моменты, коллизии своего, можно сказать, полагаю, непростого пути. А написано в общем немало. И почти все книги относятся к той или иной трилогии. Между прочим, все не бросовое чтение. Но, конечно, арбатская трилогия — главный труд моей жизни. И не только в ряд, — извините, ради Бога, что перебиваю, — но и — что очень существенно — в контекст времени: Сила человечности оказалась сильнее дьявольской мощи большевизма. Еще раз прошу извинения, что перебила. Для меня, во всяком случае, он не только прорыв в еврейскую тему, хотя прежде всего именно это важно, конечно. Но какая история любви, какие герои, какая трагическая судьба и какое мастерское художественное письмо автора! И такое молвлено в нашей печати в м! Сейчас выходит много мемуаров, встречаются воспоминания известных писателей еврейского происхождения. Читаешь и не понимаешь: Ни слова о своем еврействе, даже фамилию отца не называет, совсем память у бедного отшибло.

    зарубки на сердце рыбаков

    И если он сделался когда-то из Рабиновича Ивановым, то теперь с гордостью сообщает в мемуарах: Такому писателю я не верю, ни одному его слову. Красивый, чернобородый, статный, отец моей матери Авраам Рыбаков торговал скобяным товаром. Честный, порядочный, справедливый, добрый, он был для меня моральным образцом всю жизнь. Мы жили у дедушки в Сновске, маленьком городке Черниговской губер-нии — край черты оседлости. Я помню его дом, стол с белоснежной скатертью, помню москательный запах его лавки, заставленной бочками с олифой, мешками с краской, ящиками, полными гвоздей, подков, разного инструмента. И сейчас перед глазами, как он в субботу в парадном сюртуке, в новом картузе, заложив руки за спину, медленно и важно направляется в синагогу. Его, не самого богатого в городе, но всеми уважаемого за достоинство и мудрость, выбрали старостой синагоги. Дедушка не был глубоко верующим человеком, вера для него являлась просто формой национального существования. Я не жил практически среди евреев. Мне было восемь лет, когда осенью года мы переехали в Москву. Родители — интеллигенты социал-демократического толка, атеисты — естественно вписались в арбатскую среду и нам с сестрой дали определенное воспитание. Семья говорила на русском и французском, еврейского языка в доме не слышно было. Но я всегда сознавал, что я еврей. Эта кровь, которую выдавливали из жил моего народа, — моя кровь. Я очень трепетно отношусь к Израилю. Понимаю, что там много трудного, сложного, неустроенного. И характер не у каждого еврея хороший. И все равно я не вижу другого пути для евреев, и я верю в будущее Израиля. А почему же вы тогда живете то в Москве, то в Нью-Йорке, а не в Тель-Авиве? Пришли документы о том, что она погибла в лагере. Иван что-то почувствовал, догадался. Однажды присел перед Ниной: Нина рассказала Ивану и об отце - что Юрий Шарок, будучи кадровым работником Комитета безопасности, пропал без вести в году в Германии. Так я вел розыск, когда писал "Детей Арбата". Скольких людей обошел, расспрашивал, выспрашивал, чтобы из разрозненных фактов, свидетельств очевидцев смонтировать фигуру, соединяя разные истории, составить судьбы героев. И Иван таким же путем разысканий вышел на своего отца. Ну, вот вы еще раз поделились личным опытом со своим героем. Твардовский точно заметил, что "вы нашли свой золотой клад. Этот клад - ваша собственная жизнь". Я так понимаю, что ваш герой искал отца, а вы Якова Джугашвили? Когда акция с Яковом Джугашвили была закончена, то уничтожили всех свидетелей, в том числе Шарока, которого спустя годы начинает разыскивать взрослый сын. У меня есть, как видишь, сюжетный ход. Кроме того, я имею в м году: Как они относятся к тому, что произошло в стране, к перестройке, к реформам. Иван Костин, шестидесятилетний профессор, ученый, институт которого закрыт.

    Его сын, сорокалетний или тридцатилетний экономист, вошедший, кстати, в команду молодых реформаторов. Вот повешенное на стену ружье и выстрелило - теперь понятна цель и сверхзадача вашей беседы с бывшим министром из гайдаровского правительства, который, как вы сказали, поразил вас. Я вышел на него случайно. В романе, который я задумал, будут затронуты все эшелоны нашего общества, все слои, до самых верхов. Сын Ивана это уже третье поколение. Есть еще его жена, которая немного старше, и у нее сын от первого брака - двадцатипятилетний, внук Ивана и правнук генерала Костина, который пошел в бизнес, стал нуворишем, в одной из разборок его убьют Через эту семью, через этот клан, переломится время. И через этих же персонажей я буду постепенно раскрывать тайну, связанную с Яковом Джугашвили. Я много читал по этому вопросу. Весь материал у меня есть. Яков сидел в офицерском бараке еще с четырьмя пленными, вместе с английским офицером, был там и некий Скрябин, который заявлял, что он сын Молотова. Яков, по версии, вышел из барака и бросился на проволоку, а она была под электрическим током. Так якобы все произошло. У меня только один вопрос: Гитлер не убил ни одного видного военнопленного. Он даже Рене Блюма не тронул, еврея, потому что тот был сыном французского премьер-министра. Смерть Якова Джугашвили нужна была только одному человеку Сталину. Сталин боялся, что Яков сломается и начнет выступать против него. Это замечательно соответствует известному сталинскому постулату, сочиненному вами: Нет человека - нет проблемы". Можешь себе представить, я обнаружил эти слова в книге "Русские политические цитаты". Они, правда, имели пометку - "приписывается". Очень я тогда стал собой гордиться - вот какой афоризм придумал. Так или не так обстоят дела с Яковом - я не знаю. Об этом историки будут рассуждать, я не берусь судить. Сталинский зубной врач Максим Савельевич Липец, выведенный в "Детях Арбата" под фамилией Липман, со слов которого создавались сочинские сцены, сказал в разговоре: Осторожный человек, он не разрешал делать записи, включать магнитофон поэтому, вернувшись от него, мы с Таней сразу восстановили на бумаге разговор. О Якове он говорить не хотел, видимо, опасался кого-то причастного к этой истории. Она откроется, конечно, - я в этом ничуть не сомневаюсь. Роман просится по объему, по масштабу на трилогию. Это у нас сюжетчики делают детективы - сюжет обстоятельств. Сюжет - это развитие и столкновение характеров. Судьбы людей вот что такое сюжет для серьезного писателя. Автор искусно наполняет текст деталями, используя в том числе описание быта, но благодаря отсутствию тяжеловесных описаний произведение читается на одном выдохе.

    Зарубки на сердце (Последнее московское интервью), стр. 1

    Данная история - это своеобразная загадка, поставленная читателю, и обычной логикой ее не разгадать, до самой последней страницы. Это настоящее явление в литературе, которое не любишь, а восхищаешься всем естеством, оно не нравится, а приводит в неописуемый восторг. И естественно, что роман на столь жгучую тему имел колоссальную почту. Есть писатели, которые считают: Я не такой автор. Мне хочется иметь читателя, и я строю свои произведения так, чтобы в них была внутренняя тяга: Чтобы читатель, сопереживая, сам включался в творческий процесс, становился собеседником автора. Я помню, вы рассказывали, что отклики на "Детей Арбата" оказались хорошим подспорьем для дальнейшей работы. Шесть тысяч писем от бывших репрессированных, детей и внуков "врагов народа", работников правоохранительных органов, военных Потрясающие биографии, совершенно невероятные ситуации, реалии жизни, быта, политики тех лет. В "Страхе", втором романе трилогии, вы говорили, использован ряд приведенных в письмах сведений, эпизодов, а иногда и судеб - например, официантка Люда. Все это привязано, разумеется, к персонажам, вмонтировано в сюжет, трансформировано, как того требуют законы жанра.